Подписка онлайн

Опрос

У вас скопились книги. Что с ними делать

Лучшие материалы месяца

best

Ваш вопрос

Напишите нам письмо

Мы обязательно на него ответим. Оставьте жалобу, напишите отзыв или внесите предложение по любому волнующему Вас вопросу.

Архив материалов издания

Социальная газета


Полвека минуло с тех пор, как Ибрагим Гамадов обосновался в своей мастерской возле Самарской площади. За столько лет он, кажется, стал ее неотъемлемой частью. Когда зимой пару недель его салон-будка стоял закрытым, аж не по себе стало: как будто нарушилась гармония целого и не стало хватать завершающего штриха.
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

«Надо в заглавии написать: «Я из Улучаров», – бормочет он, не выпуская из рук женскую туфлю. – Так надо писать. Что, снимать будешь? Я же небритый! Надо было вчера сказать – я бы как огурчик был. Главное, чтобы фотка получилась. Вот так стучу, а ты снимай. Чтоб как в Санкт-Петербурге вышло! Нет, все же надо бритым снимать. Можно, правда, и с бородой, если хорошая фотка выйдет… Не-е, в шапке не пойдет, совсем как бабай буду!»
Индивидуальный предприниматель, или свободный художник самого малого бизнеса – так можно представить Ибрагима Гамадова. У Ибрагима особый статус. Он – живая достопримечательность города, хотя сам об этом не задумывается. Без него невозможно представить одну из главных площадей – Самарскую.

АХЧА, БАРАНЫ И МОЛОТОК
На самом углу площади к стене помпезного здания архитектуры 1950-х годов прилепился модульный киоск Ибрагима. К нынешнему чемпионату мира по футболу свои «апартаменты» в одиннадцать квадратных метров Ибрагим достойно отремонтировал, изнутри и снаружи покрасил краской, в тон всем зданиям на площади.
«А как же?! Тут гости туда-сюда ходил по Самарской улице, все такие красивые, в майках желтых, красных, как дети… Я футбол-мутбол не понимаю, но гостей люблю! – Ибрагим сидит на низком стуле, покрытом бараньей шкурой мехом вверх (ясное дело: день за днем почти в неподвижной позе никакая спина не выдержит без профилактических народных мер). – Нет, ко мне они не заходили, ботинков не чинили. Так я ж не для ахчи красил, клеил, прилавок менял, правда? А из уважения…» – «А что такое ахча, Ибрагим?» – «Как будто деньги – все, чем платить можно». – «Это на дагестанском языке так говорят?» – «Какой дагестанский?! Нету такого языка! Ой-ой, совсем ничего не знаешь… Дагестан – слышала, да? – республика одна, а народов, языков никто не считал. Я – лакец, а есть аварцы, кумыки, даргинцы… Ну, как братья двоюродные, только языки у нас разные. Общий язык у нас – русский. На нем можно и в Махачкале разговаривать, и в горах, где я родился: Акушинский район, село Улучары…»
Отвечая на журналистские вопросы, Ибрагим в ведомом лишь ему ритме бьет по очередной подметке. И сам того не подозревая, разрушает привычный стереотип: будто человек, работающий в одиночку, неминуемо становится молчуном и затворником. Ибрагим – человек публичный: весь день с клиентами, а то и просто с завсегдатаями «салона», что заходят передох­нуть и пообщаться со словоохотливым хозяином.
Скорострельную речь самарского горца не успеваешь догнать, так что приходится чуток натянуть вожжи беседы: «Давай, Ибрагим, вернемся к нашим баранам, то есть к киоску твоему. Ты у нас, видно, человек не бедный, раз позволил себе построить просто хоромы по сравнению со старой твоей мастерской?» – «Ну что тебе будка эта далась? Железка, пластмасса, сплошная химия-мибия… А баран зачем вспомнила? Они-то – живые. Я маленький был, в горах барашков пас. В школу только для понтов ходил: только читать, писать, деньги считать учился, когда отару не пас.
Мечта у меня была: хотел знаменитым чабаном стать. Кино «Свинарка и пастух» видела? Так я, понимаешь, пять раз ходил его смотреть: ужас как хотел в чабаны пойти, и чтоб потом стать очень известным в Советском Союзе… А стал сапожником! И незнаменитым! Сапожники знаменитыми не бывают.
А я разве жалею? Да нисколько. А будки такой в Самаре больше ни у одного сапожника нет! – Несмотря на столь пространное лирическое отступление, вопрос Ибрагим не забыл. – Третья она у меня. Первую поставил года через три-четыре, как сюда сел. Заказал знакомому плотнику дерево, доски. Стройматериалы тогда дешевые были. Вторую киоску завел, когда в Самаре у меня сын Камиль родился, – значит, тридцать и еще пять лет она у меня простояла... Теплая, только тесная: я сижу, а клиент – на улице».


Клиенты ходят в мастерскую самарского горца десяти­летиями. Сапожники в наше время наперечет, да и с человеком хорошим пообщаться приятно.
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

ЗА ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ ШЕСТЬДЕСЯТ ВЫХОДНЫХ
Сейчас другое дело: в апартаментах Ибрагима есть демократическая лавка, как в предбаннике деревенской бани, – для тех, кто заглядывает в его мастерскую по делу или просто передохнуть, перекинуться парой фраз о погоде, делах житейских. От рабочей зоны сапожника ее отделяет конструкция, похожая на ресепшн в отеле.
Это прежнюю мастерскую Ибрагима можно было принять за крохотульный домик кума Тыквы из детской сказки «Приключения Чиполлино», а теперь она смотрится как стильная квартира в элитном квартале.
Хозяин не стал украшать ее броской вывеской и табличкой с распорядком работы. Кто знает эту мастерскую, тот не опоздает: утром идешь – Ибрагим уже сидит у окошка. И в зимние сумерки выглядывают из-за опущенных жалюзи полоски электрического света, и выходные он игнорирует.
«За шестьдесят лет работы, наверное, только шестьдесят выходных отгулял», – эта гипербола Ибрагима Гамадова не такая уж неправдоподобная. Единственная вольность, которую позволил себе бывший пастух из Улучар в своей будке, это объявление собственного сочинения: «Извините, обувь принимается в чистом виде». Вот так: в ином торговом зале тебя заденут, и извинений не услышишь, а тут запах сапожной ваксы – и обращение как в филармонии...
В этом модерновом салоне-будке Ибрагим и отметил свои жизненные юбилеи. В марте 2017 года было шестьдесят лет, как горец Гамадов приехал в Самару (Куйбышев). А 6 мая 2018 года – до дня помнит Ибрагим – вышло пятьдесят лет, как обосновался он на этом углу Самарской площади.

КАВКАЗСКИЙ СТИЛЬ НА ВОЛЖСКОМ БЕРЕГУ
За эти 50 лет стали они неотделимы: престижная площадь на берегу Волги и мастеровой с Северного Кавказа. О, эти горы Кавказа! В центре Самары не картинки с видами Эльбруса или Терека напоминают о них, а кепка «аэродром», которая знает только два «адреса» – голову хозяина и гвоздь в углу. Ибрагима не увидишь без коронной фуражки даже в полуденную летнюю жару. Только январские морозы заставляют гордого лакца надеть «курдюк-мурдюк» – в переводе с ибрагимовского языка шапку-ушанку.
На родину Ибрагим прежде ездил почти каждый год: «Домой путь недолгий: сутки поездом до Астрахани и еще двенадцать часов до Махачкалы. А оттуда – в Улучары. До моей деревни еще два-три часа на автобусе. Там только горные орлы летают. В Улучарах мой двоюродный брат живет, Нажбутдин Ахмедов».
Очередная подметка в руках сапожника не отвлекает от разговора «за жизнь»: «Свое хозяйство у брата: скот, барашки, туда-сюда… Был, был он здесь у меня. А я летом езжу на родину – в горах летом лучше. Что делаю там? Просто гуляю туда-сюда, где овец пас. Один день – в одну сторону, другой день – в другую. А что там измениться может? Горы так и стоят на месте, куда они денутся. Все горы у нас высокие. Просто горы. Званий-названий у них нет».
Кроме Улучар, надо обязательно побывать в Каспийске, где живет старший сын Гаммад: «У меня одна «мэ» в фамилии, а ему две записали. Он на «газели» работает. Трое детей у него, моих внуков… Биюзров!» – это уже не мне, это – в трубку запевшего «восточную» мелодию телефона. – «Ух ты, Ибрагим, какой у тебя мобильник классный!» – «В Дагестане купил. Внучка заставила купить: «Дед, у тебя телефон бомжовский, хороший купи». А у меня краска-браска, с клеем работаю. На другой день телефон уже грязный. Нет, в первый же день, как у кочегара. Это кто ручкой работает, у того все чисто», – проводит справедливую параллель обладатель современного телефона.
Родни в Дагестане у Ибрагима немало: сын Гаммад и дочь Зульфия с семьями, племянники – родные и двоюродные. Только сам он не заметил, как к своим 79 годам приблизился к старшим в роду: «Так скоро самым старым стану. Дядю Ганата три года назад схоронили: э-эх, весь век чабаном был, до 87 лет дожил, не курил, только выпивал». – «Ну так красное вино здоровью не вредит», – вставляю я, основываясь на традиционных представлениях о рецептах кавказского долголетия. «Какое красное вино?! – сапожник возмущенно намазывает клеем вроде как уже другую подметку. – Высоко виноград не растет! Картошка растет, морковь такой вкусный растет, зеленый горошек… В горах все вкусное: наелся, живот полный – смотришь, обратно кушать хочется. Никакой химии-мибии в горах нет – не как здесь, одни удобрения едим»…
Прерывает экологическую речь Ибрагима дама бальзаковского возраста: «Могу я забрать свои туфли?» – «Подожди пятнадцать минут, дорогая. Клея не было, мальчишку посылал, принес только-только, сейчас подклею», – Ибрагим демонстрирует готовую к операции туфлю, у которой оторвался кожаный бант. «Ой, мне на вечер в них сегодня идти, вдруг не успею? Я прямо здесь подожду, хорошо?» – «Не волнуйся. Успеешь. Куда надо – успеешь», – тоном доктора Айболита успокаивает даму Ибрагим, и она послушно садится ждать в припаркованное рядом авто. А Ибрагим продолжает колдовать над очередными подметками, набойками и рассказывать о своем самарском сапожном житье-бытье.

Ибрагим мечтал по молодости известным чабаном стать. А стал неизвестным сапожником.
Известными сапожники не бывают.

 

«ЗА ИГРУШКУ НЕ БЕРУ»
Как приехал тогда в 1957-м к тетке в Куйбышев, так и остался. Почему? «Кто его знает», – философски отвечает Ибрагим.
Возможно, завлекла бурная тогдашняя жизнь в здешних местах: кругом стройка. «Вот этот дом при мне достроили, – показывает сапожник на одно из известных зданий – теперь уже памятников истории и архитектуры. – А тут вообще одни бараки стояли, рынок Воскресенский здесь шумел-гудел, и трамвай ходил».
Но на стройку юный горец не попал, а устроился в автохозяйство медником. Думал денег подкопить и вернуться в родной лакский аул. «Ты обязательно напиши: лакцы – лучшие лудильщики, сапожники, канатоходцы», – заставляет Ибрагим.
Канатоходцем не стал по причине ненадобности данной профессии в Поволжье, а вот в сапожники пошел. «На обувную фабрику на улице Самарской пришел, в учениках побыл и выпросил у начальства разрешение сесть на этом углу, – повествует Ибрагим. – Двадцать лет от фабрики работал».
Фабрика обеспечивала его кое-каким сырьем, заготовками, спускала прейскурант по видам ремонта. А в остальном он даже в то регламентированное социалистическое время был как свободный художник: работай сутками или повесь на лавочку замок, халтурь или ублажай заказчика – все это твое сугубо личное дело.
В общем, в центре тогдашнего Куйбышева образовался крошечный островок почти свободного предпринимательства в привычной плановой экономике. И самарский лакец удержался на нем, какие бы ветры ни гуляли по Самарской площади.
…Дама взглянула на часики (из окон мастерской обзор – как в рубке лайнера на море: вдаль на три стороны света, четвертая – тыльная, за спиной сапожника) – и вот уже снова перед Ибрагимом. Он опережает ее законный вопрос: «Готово, готово, видишь?» Дама, удостоверившись, что бант красуется где надо, успокаивается: «Сколько с меня?» Ибрагим равнодушен, как скала на Кавказе: «За игрушку не беру». «Спасибо, хороший мой. Рассчитаюсь, когда заберу остальную обувь», – показывает дама на пакет у ног сапожника.
«Ты со всеми клиентами такой щедрый? – подначиваю я бизнесмена с молотком и шилом в руках. – Сколько же ты зарабатываешь, коли не мелочишься?» Тут Ибрагиму слегка везет: от вопроса, который не любят ни финансовые воротилы, ни лавочники, его спасает клиент.
Сапожник вручает немолодому мужчине туфли с обновленными каблуками, напутствуя: «Надевай! Как в Санкт-Петербурге!» «Сколько?» – звучит самое ходовое здесь слово. «Двести. Носи на здоровье. Больше ко мне с ними не придешь – каблуки теперь трактором не оторвешь!»
Пока с Ибрагимом рассчитываются, пытаюсь подвести баланс: если 200–300 рублей выходит за один заказ, то сколько же надо работать, чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно, как Ибрагим? Да еще надобно скинуть с доходов налоги его как ИП, плату за аренду земли, за электричество… Негусто выходит.
Да уж, это не финансовые потоки от прокачки нефти или услуг информационных технологий и даже не навар от торговли китайским ширпотребом. Тут каждая копейка зарабатывается точным ударом молотка и аккуратным уколом шила – ни больше ни меньше.
Как сам Ибрагим говорит: «Сапожник всегда на хлеб с маслом себе и семье заработает. Бедным никогда не бывает, но и богатым ему не стать». Какие у него сверхдоходы?
А что же тогда имеется? Почему проходишь мимо его киоска с любопытством, а то и с завистью? Может, потому, что видишь свободного человека, чья работа соответствует его потребностям? Или потому, что его материальное благополучие и бодрое, без депрессий, отношение к жизни, миру, самому себе зависит только от него? Вот так он взял и построил свою жизнь. И уважать себя заставил не только тех, кто на подметках экономит.
Когда зимой недели две стояла мастерская Ибрагима закрытой, аж не по себе стало: как будто нарушился облик Самарской площади, ей не стало хватать завершающего штриха. «Ты куда подевался? Не заболел ли?» – первый вопрос, когда поднялись оконные жалюзи, и за стеклом нарисовалась почти неподвижная фигура. – «Зачем болел?! Домой ездил: туда-сюда скатался, пока в мороз никто башмак в ремонт не несет».
Слава богу, значит, не рвется связь времен, и мир не потерял гармонии, в которую вписывается лысая голова Ибрагима, когда он, чуть высунувшись из окошка, кричит мне вслед: «Вот еще что напиши: лакцы – космонавты!» – «Какие космонавты?» – втыкаюсь взглядом непонимания в круглое лицо с прищуренными глазами. – «А ты не знаешь, да? Муса Манаров – космонавт! Он – земляк мой». – «Напишу, Ибрагим: лакцы – лудильщики, канатоходцы, сапожники и космонавты. Правильно?»
Бизнесмен из будки с достоинством лорда кивает и приземляется в свое меховое кресло. Барчала, Ибрагим! Спасибо!

Нина АЛПАТОВА.

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 05 августа 2018 16:06

 

 

Что такое профессиональное выгорание и как с ним бороться

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР
Я не люблю ходить в поликлинику. Собственно, бывать там вообще мало кто любит, но как-то очень трудно заставить себя посетить это заведение без крайней нужды. И даже придя с явными признаками ОРВИ, чувствуешь себя то ли симулянткой, то ли патологическим ипохондриком, когда натыкаешься на смотрящий, как сквозь пустое место, взгляд врача, в котором читается лишь бесконечная скука и раздражение…Что уж говорить о профилактических визитах с целью проверить состояние тех систем организма, которые еще не «посыпались», но уже подают тревожные звоночки…
Человеческий фактор – вещь в медицине чрезвычайно важная. И, работая с письмами читателей газеты, выслушивая душераздирающие истории по телефону, бывая на мероприятиях, связанных с проблемами здравоохранения, трудно отделаться от мысли, что львиная доля этих проблем упирается именно в него. И что далеко не все из них можно решить обличительными статьями и административными репрессиями против нерадивых и равнодушных врачей.
Потому что помощь порой требуется и самому врачу. И она не исчерпывается повышением зарплаты и снижением нагрузки. Ведь связана она с тем, чему у нас пока еще не принято придавать должного значения, – а именно с профессиональным, или эмоциональным, выгоранием специалистов.

ВЫГОРАНИЕ И ЧЕРСТВОСТЬ – НЕ СИНОНИМЫ
Синдром эмоционального выгорания – его еще называют психологическим или профессиональным выгоранием – это состояние физического, эмоционального и умственного истощения, которое характеризуется пониженной стрессоустойчивостью, усталостью, потерей интереса к работе и к людям, развитием черствости, безразличия и цинизма.
«Выгореть» рискуют практически все, кто работает с людьми, и особенно те, кто по роду деятельности постоянно сталкивается с людским горем, с сильными проявлениями человеческих эмоций.
Это медики, педагоги, спасатели, социальные работники, психологи, сотрудники колл-центров и телефонов доверия. Да и нам, журналистам «Социальной газеты», это знакомо, увы, не понаслышке. Просто психика, не выдерживающая нагрузки, начинает защищаться и перестаёт воспринимать чужие эмоции или реагирует на них отчужденностью и агрессией.
Значит ли это, что «выгорают» люди, плохие сами по себе, – равнодушные, эгоистичные и недобрые? Или же непрофессионалы, которые просто занимают чужое место? По мнению психологов, это вовсе не факт.
«Парадокс в том, что с теми, кто эмоционально не вовлечен в проблемы других людей, это происходит реже», – говорит самарский врач-психотерапевт Алексей Михайлович Зотов, долгое время занимающийся проблемой профессионального выгорания. Напротив, большому риску подвергаются люди, которые воспринимают свою работу как некую «апостольскую миссию».
Для врача это звучит как «я должен всех вылечить». Такой человек не может себе позволить работать спустя рукава, но не всегда видит границы своих возможностей. Ведь врач – не Бог, он не всесилен в борьбе с болезнью. В итоге он винит себя за любую неудачу, пытается держать все под контролем, работает на пределе сил, забывая порой про собственные жизненные потребности. И это приводит к плачевному результату для самого доктора.

МЫ И ДРУГИЕ
Стрессовыми факторами, приводящими к выгоранию, могут быть разные вещи. У многих врачей есть иллюзия, что если бы им платили больше, а нагружали меньше, то не было бы никакого выгорания. С одной стороны, и безденежье, и необходимость работать на полторы-две ставки сами по себе становятся факторами стресса. Но мировой опыт показывает, что от выгорания не застрахованы и врачи, работающие в очень хороших условиях.
Как поясняет Алексей Зотов, выгорание чаще всего связано с эмоциями и переживаниями, которые возникают в ответ на действия других людей – пациентов, клиентов, учеников, посетителей, начальников или подчиненных.
«Человек приходит, что-то говорит, делает, и мне в связи с этим становится как-то не очень хорошо или не очень уютно, – говорит психотерапевт. – Но, по большому счету, мне трудно выносить не самого человека, а те чувства, которые возникают у меня в его присутствии. Например, пациент ведет себя агрессивно, и я чувствую злость, обиду, раздражение. Но куда мне эту злость девать, я не знаю, потому что нормативно мне ее проявлять нельзя. Я не могу сказать: «Ты мне не нравишься, я не буду с тобой общаться». Потому что как врач я должен оказать помощь. Или же я чувствую жалость, и мне очень трудно с этой жалостью, я не сплю, думаю об этом человеке, словно бы идентифицируюсь с ним.
А для кого-то стрессором может быть однообразная работа, малое количество времени, выделенное на выслушивание одного пациента, большое число бумаг, которые нужно заполнять. И поделиться чувствами, которые возникают в ответ на стресс, специалисту не с кем – коллеги в лучшем случае похлопают по плечу и скажут: терпи, мы все в такой ситуации.
Человек на рабочем месте зачастую оказывается в профессиональной эмоциональной изоляции. У нас в психоневрологическом диспансере бывают клинические разборы сложных случаев. Например, такая ситуация: пациент покончил жизнь самоубийством. Всё вроде бы обсудили, разобрали – и тактику лечения, и медикаменты.
Не поговорили лишь об одном: а как себя чувствует его лечащий врач? Куда он с этим пойдет? Он сам начнет пить антидепрессанты? Ведь каким бы сложным ни был пациент, доктор тоже живой человек, он не может не чувствовать».

КОГДА ПЕРЕКРЫТ КИСЛОРОД
Специалисты, изучающие стресс, выделяют три стадии его развития: напряжение, сопротивление и истощение. Первые две даже полезны, потому что позволяют человеку мобилизовать свои силы и действовать продуктивно.
Выгорание можно сравнить с третьей стадией, когда специалист, пытаясь сохраниться, переходит в режим «экономии чувств», эмоционально отстраняется от того, что вызывает боль, чрезмерные, труднопереносимые переживания. Внешне это может выражаться в холодности, циничности, окаменелости, в безразличии врача к пациентам, хотя у себя в семье или с коллегами он может быть очень теплым и душевным.
Своеобразный вид защиты – так называемый медицинский черный юмор. Это еще не признак выгорания, но, как заметил Алексей Зотов, если эту форму защиты стали использовать слишком часто, то это говорит о том, что человек, скорее всего, держит броню изо всех сил.
Говоря об эмоциональном выгорании, Алексей часто использует образ комнаты, которую необходимо периодически проветривать, чтобы восполнить недостаток кислорода, который расходуется при дыхании.
«Некоторые люди в силу своих конструктивных особенностей почувствуют недостаток кислорода в комнате через тридцать секунд и скажут: давайте окна откроем, совсем дышать нечем, – поясняет он. – А другие почувствуют это через две минуты. Либо бывает так: работал, был эффективен, а потом – бах! – инфаркт в сорок лет или онкология. Хотя откуда, казалось бы, взялось?
Поэтому профилактикой профессионального выгорания необходимо заниматься постоянно. Эту проблему нельзя решить раз и навсегда, как невозможно раз и навсегда проветрить комнату, в которой сидят и работают люди».

ЧЕРПАТЬ СИЛЫ ТАМ, ГДЕ ТРАТИШЬ
Более полувека назад британский психоаналитик венгерского происхождения Микаэл Балинт начал проводить групповые семинары с врачами на тему психологических проблем, возникающих в отношениях между врачом и больными.
Сегодня так называемые балинтовские группы считаются технологией номер один в мире по борьбе с профессиональным выгоранием не только для врачей, но и для других специалистов помогающих профессий. Собираясь примерно раз в месяц, участники этих групп могут обсудить с коллегами возникающие в работе ситуации, проговорить свои эмоции и научиться с ними справляться.
Главный принцип этих занятий – «учиться черпать силы там, где тратишь». То есть во взаимодействии с людьми, позволяющем преодолеть эту эмоциональную изоляцию специалиста, открыть ту самую «форточку» для души, через которую поступает живительный кислород.
Больше года назад Алексей и его коллеги выиграли президентский грант по проекту «Профилактика синдрома профессионального выгорания у специалистов помогающих профессий». В течение девяти месяцев проводили занятия в Самаре, Чапаевске, Новокуйбышевске, Кинеле и в Волжском районе губернии.
Среди участников групп были медики, педагоги, социальные работники, психологи, воспитатели и руководители детских садов, а также работники администрации, в том числе заместители глав муниципальных образований.
Поначалу энтузиазм проявили немногие: неужели этому непонятному делу придется уделить столько личного времени? Но потом оказалось, что для большинства эти занятия стали важными и полезными – помогли справиться с проблемами в работе.
Конечно, есть и другие способы профилактики выгорания, сбережения себя на рабочем месте, как говорят специалисты. Однако очень часто и врачи, и представители других помогающих профессий сами не видят необходимости искать помощь.
Одна из причин – бытующее в обществе отношение к психологии и психотерапии: мол, психотерапевт – это тот, кто лечит психов, ну а я-то не псих. А еще ошибочная уверенность в том, что умный, образованный человек благодаря своему уму способен справиться с любыми своими переживаниями. Но ведь зачастую это совсем не так.
Из всего вышесказанного напрашивается вывод: а может, назрела необходимость сделать подобную профилактику обязательной для врачей, педагогов и других специалистов, чья работа напрямую связана с людьми? Так же, как хороший практикующий психолог должен пройти личную терапию – чтобы не «вешать» на клиентов свои проблемы.
Пока, конечно, никто никого обязать не вправе, но можно сказать, что это вопрос техники безопасности. Ведь врач «выгоревший», отстраненный, готовый взорваться, зачастую не только неэффективный специалист, но и просто опасен для пациента, которому тоже плохо и который ищет у врача поддержку. Не говоря уже о душевном состоянии самого врача. Ведь нельзя же, чтобы прежде любимая, замечательная, благородная работа превращалась в каторгу, становилась временем, вычеркнутым из жизни…

Надежда ЛОКТЕВА.

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 05 августа 2018 16:04

Полезные ссылки

"Испытано на себе"

Фоторепортажи

 

Видео материалы

Архив материалов

« Август 2018 »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31    

Наши партнеры

 

Please publish modules in offcanvas position.