Подписка онлайн

Опрос

У вас скопились книги. Что с ними делать

Лучшие материалы месяца

best

Ваш вопрос

Напишите нам письмо

Мы обязательно на него ответим. Оставьте жалобу, напишите отзыв или внесите предложение по любому волнующему Вас вопросу.

Архив материалов издания

Социальная газета


Полвека минуло с тех пор, как Ибрагим Гамадов обосновался в своей мастерской возле Самарской площади. За столько лет он, кажется, стал ее неотъемлемой частью. Когда зимой пару недель его салон-будка стоял закрытым, аж не по себе стало: как будто нарушилась гармония целого и не стало хватать завершающего штриха.
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

«Надо в заглавии написать: «Я из Улучаров», – бормочет он, не выпуская из рук женскую туфлю. – Так надо писать. Что, снимать будешь? Я же небритый! Надо было вчера сказать – я бы как огурчик был. Главное, чтобы фотка получилась. Вот так стучу, а ты снимай. Чтоб как в Санкт-Петербурге вышло! Нет, все же надо бритым снимать. Можно, правда, и с бородой, если хорошая фотка выйдет… Не-е, в шапке не пойдет, совсем как бабай буду!»
Индивидуальный предприниматель, или свободный художник самого малого бизнеса – так можно представить Ибрагима Гамадова. У Ибрагима особый статус. Он – живая достопримечательность города, хотя сам об этом не задумывается. Без него невозможно представить одну из главных площадей – Самарскую.

АХЧА, БАРАНЫ И МОЛОТОК
На самом углу площади к стене помпезного здания архитектуры 1950-х годов прилепился модульный киоск Ибрагима. К нынешнему чемпионату мира по футболу свои «апартаменты» в одиннадцать квадратных метров Ибрагим достойно отремонтировал, изнутри и снаружи покрасил краской, в тон всем зданиям на площади.
«А как же?! Тут гости туда-сюда ходил по Самарской улице, все такие красивые, в майках желтых, красных, как дети… Я футбол-мутбол не понимаю, но гостей люблю! – Ибрагим сидит на низком стуле, покрытом бараньей шкурой мехом вверх (ясное дело: день за днем почти в неподвижной позе никакая спина не выдержит без профилактических народных мер). – Нет, ко мне они не заходили, ботинков не чинили. Так я ж не для ахчи красил, клеил, прилавок менял, правда? А из уважения…» – «А что такое ахча, Ибрагим?» – «Как будто деньги – все, чем платить можно». – «Это на дагестанском языке так говорят?» – «Какой дагестанский?! Нету такого языка! Ой-ой, совсем ничего не знаешь… Дагестан – слышала, да? – республика одна, а народов, языков никто не считал. Я – лакец, а есть аварцы, кумыки, даргинцы… Ну, как братья двоюродные, только языки у нас разные. Общий язык у нас – русский. На нем можно и в Махачкале разговаривать, и в горах, где я родился: Акушинский район, село Улучары…»
Отвечая на журналистские вопросы, Ибрагим в ведомом лишь ему ритме бьет по очередной подметке. И сам того не подозревая, разрушает привычный стереотип: будто человек, работающий в одиночку, неминуемо становится молчуном и затворником. Ибрагим – человек публичный: весь день с клиентами, а то и просто с завсегдатаями «салона», что заходят передох­нуть и пообщаться со словоохотливым хозяином.
Скорострельную речь самарского горца не успеваешь догнать, так что приходится чуток натянуть вожжи беседы: «Давай, Ибрагим, вернемся к нашим баранам, то есть к киоску твоему. Ты у нас, видно, человек не бедный, раз позволил себе построить просто хоромы по сравнению со старой твоей мастерской?» – «Ну что тебе будка эта далась? Железка, пластмасса, сплошная химия-мибия… А баран зачем вспомнила? Они-то – живые. Я маленький был, в горах барашков пас. В школу только для понтов ходил: только читать, писать, деньги считать учился, когда отару не пас.
Мечта у меня была: хотел знаменитым чабаном стать. Кино «Свинарка и пастух» видела? Так я, понимаешь, пять раз ходил его смотреть: ужас как хотел в чабаны пойти, и чтоб потом стать очень известным в Советском Союзе… А стал сапожником! И незнаменитым! Сапожники знаменитыми не бывают.
А я разве жалею? Да нисколько. А будки такой в Самаре больше ни у одного сапожника нет! – Несмотря на столь пространное лирическое отступление, вопрос Ибрагим не забыл. – Третья она у меня. Первую поставил года через три-четыре, как сюда сел. Заказал знакомому плотнику дерево, доски. Стройматериалы тогда дешевые были. Вторую киоску завел, когда в Самаре у меня сын Камиль родился, – значит, тридцать и еще пять лет она у меня простояла... Теплая, только тесная: я сижу, а клиент – на улице».


Клиенты ходят в мастерскую самарского горца десяти­летиями. Сапожники в наше время наперечет, да и с человеком хорошим пообщаться приятно.
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

ЗА ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ ШЕСТЬДЕСЯТ ВЫХОДНЫХ
Сейчас другое дело: в апартаментах Ибрагима есть демократическая лавка, как в предбаннике деревенской бани, – для тех, кто заглядывает в его мастерскую по делу или просто передохнуть, перекинуться парой фраз о погоде, делах житейских. От рабочей зоны сапожника ее отделяет конструкция, похожая на ресепшн в отеле.
Это прежнюю мастерскую Ибрагима можно было принять за крохотульный домик кума Тыквы из детской сказки «Приключения Чиполлино», а теперь она смотрится как стильная квартира в элитном квартале.
Хозяин не стал украшать ее броской вывеской и табличкой с распорядком работы. Кто знает эту мастерскую, тот не опоздает: утром идешь – Ибрагим уже сидит у окошка. И в зимние сумерки выглядывают из-за опущенных жалюзи полоски электрического света, и выходные он игнорирует.
«За шестьдесят лет работы, наверное, только шестьдесят выходных отгулял», – эта гипербола Ибрагима Гамадова не такая уж неправдоподобная. Единственная вольность, которую позволил себе бывший пастух из Улучар в своей будке, это объявление собственного сочинения: «Извините, обувь принимается в чистом виде». Вот так: в ином торговом зале тебя заденут, и извинений не услышишь, а тут запах сапожной ваксы – и обращение как в филармонии...
В этом модерновом салоне-будке Ибрагим и отметил свои жизненные юбилеи. В марте 2017 года было шестьдесят лет, как горец Гамадов приехал в Самару (Куйбышев). А 6 мая 2018 года – до дня помнит Ибрагим – вышло пятьдесят лет, как обосновался он на этом углу Самарской площади.

КАВКАЗСКИЙ СТИЛЬ НА ВОЛЖСКОМ БЕРЕГУ
За эти 50 лет стали они неотделимы: престижная площадь на берегу Волги и мастеровой с Северного Кавказа. О, эти горы Кавказа! В центре Самары не картинки с видами Эльбруса или Терека напоминают о них, а кепка «аэродром», которая знает только два «адреса» – голову хозяина и гвоздь в углу. Ибрагима не увидишь без коронной фуражки даже в полуденную летнюю жару. Только январские морозы заставляют гордого лакца надеть «курдюк-мурдюк» – в переводе с ибрагимовского языка шапку-ушанку.
На родину Ибрагим прежде ездил почти каждый год: «Домой путь недолгий: сутки поездом до Астрахани и еще двенадцать часов до Махачкалы. А оттуда – в Улучары. До моей деревни еще два-три часа на автобусе. Там только горные орлы летают. В Улучарах мой двоюродный брат живет, Нажбутдин Ахмедов».
Очередная подметка в руках сапожника не отвлекает от разговора «за жизнь»: «Свое хозяйство у брата: скот, барашки, туда-сюда… Был, был он здесь у меня. А я летом езжу на родину – в горах летом лучше. Что делаю там? Просто гуляю туда-сюда, где овец пас. Один день – в одну сторону, другой день – в другую. А что там измениться может? Горы так и стоят на месте, куда они денутся. Все горы у нас высокие. Просто горы. Званий-названий у них нет».
Кроме Улучар, надо обязательно побывать в Каспийске, где живет старший сын Гаммад: «У меня одна «мэ» в фамилии, а ему две записали. Он на «газели» работает. Трое детей у него, моих внуков… Биюзров!» – это уже не мне, это – в трубку запевшего «восточную» мелодию телефона. – «Ух ты, Ибрагим, какой у тебя мобильник классный!» – «В Дагестане купил. Внучка заставила купить: «Дед, у тебя телефон бомжовский, хороший купи». А у меня краска-браска, с клеем работаю. На другой день телефон уже грязный. Нет, в первый же день, как у кочегара. Это кто ручкой работает, у того все чисто», – проводит справедливую параллель обладатель современного телефона.
Родни в Дагестане у Ибрагима немало: сын Гаммад и дочь Зульфия с семьями, племянники – родные и двоюродные. Только сам он не заметил, как к своим 79 годам приблизился к старшим в роду: «Так скоро самым старым стану. Дядю Ганата три года назад схоронили: э-эх, весь век чабаном был, до 87 лет дожил, не курил, только выпивал». – «Ну так красное вино здоровью не вредит», – вставляю я, основываясь на традиционных представлениях о рецептах кавказского долголетия. «Какое красное вино?! – сапожник возмущенно намазывает клеем вроде как уже другую подметку. – Высоко виноград не растет! Картошка растет, морковь такой вкусный растет, зеленый горошек… В горах все вкусное: наелся, живот полный – смотришь, обратно кушать хочется. Никакой химии-мибии в горах нет – не как здесь, одни удобрения едим»…
Прерывает экологическую речь Ибрагима дама бальзаковского возраста: «Могу я забрать свои туфли?» – «Подожди пятнадцать минут, дорогая. Клея не было, мальчишку посылал, принес только-только, сейчас подклею», – Ибрагим демонстрирует готовую к операции туфлю, у которой оторвался кожаный бант. «Ой, мне на вечер в них сегодня идти, вдруг не успею? Я прямо здесь подожду, хорошо?» – «Не волнуйся. Успеешь. Куда надо – успеешь», – тоном доктора Айболита успокаивает даму Ибрагим, и она послушно садится ждать в припаркованное рядом авто. А Ибрагим продолжает колдовать над очередными подметками, набойками и рассказывать о своем самарском сапожном житье-бытье.

Ибрагим мечтал по молодости известным чабаном стать. А стал неизвестным сапожником.
Известными сапожники не бывают.

 

«ЗА ИГРУШКУ НЕ БЕРУ»
Как приехал тогда в 1957-м к тетке в Куйбышев, так и остался. Почему? «Кто его знает», – философски отвечает Ибрагим.
Возможно, завлекла бурная тогдашняя жизнь в здешних местах: кругом стройка. «Вот этот дом при мне достроили, – показывает сапожник на одно из известных зданий – теперь уже памятников истории и архитектуры. – А тут вообще одни бараки стояли, рынок Воскресенский здесь шумел-гудел, и трамвай ходил».
Но на стройку юный горец не попал, а устроился в автохозяйство медником. Думал денег подкопить и вернуться в родной лакский аул. «Ты обязательно напиши: лакцы – лучшие лудильщики, сапожники, канатоходцы», – заставляет Ибрагим.
Канатоходцем не стал по причине ненадобности данной профессии в Поволжье, а вот в сапожники пошел. «На обувную фабрику на улице Самарской пришел, в учениках побыл и выпросил у начальства разрешение сесть на этом углу, – повествует Ибрагим. – Двадцать лет от фабрики работал».
Фабрика обеспечивала его кое-каким сырьем, заготовками, спускала прейскурант по видам ремонта. А в остальном он даже в то регламентированное социалистическое время был как свободный художник: работай сутками или повесь на лавочку замок, халтурь или ублажай заказчика – все это твое сугубо личное дело.
В общем, в центре тогдашнего Куйбышева образовался крошечный островок почти свободного предпринимательства в привычной плановой экономике. И самарский лакец удержался на нем, какие бы ветры ни гуляли по Самарской площади.
…Дама взглянула на часики (из окон мастерской обзор – как в рубке лайнера на море: вдаль на три стороны света, четвертая – тыльная, за спиной сапожника) – и вот уже снова перед Ибрагимом. Он опережает ее законный вопрос: «Готово, готово, видишь?» Дама, удостоверившись, что бант красуется где надо, успокаивается: «Сколько с меня?» Ибрагим равнодушен, как скала на Кавказе: «За игрушку не беру». «Спасибо, хороший мой. Рассчитаюсь, когда заберу остальную обувь», – показывает дама на пакет у ног сапожника.
«Ты со всеми клиентами такой щедрый? – подначиваю я бизнесмена с молотком и шилом в руках. – Сколько же ты зарабатываешь, коли не мелочишься?» Тут Ибрагиму слегка везет: от вопроса, который не любят ни финансовые воротилы, ни лавочники, его спасает клиент.
Сапожник вручает немолодому мужчине туфли с обновленными каблуками, напутствуя: «Надевай! Как в Санкт-Петербурге!» «Сколько?» – звучит самое ходовое здесь слово. «Двести. Носи на здоровье. Больше ко мне с ними не придешь – каблуки теперь трактором не оторвешь!»
Пока с Ибрагимом рассчитываются, пытаюсь подвести баланс: если 200–300 рублей выходит за один заказ, то сколько же надо работать, чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно, как Ибрагим? Да еще надобно скинуть с доходов налоги его как ИП, плату за аренду земли, за электричество… Негусто выходит.
Да уж, это не финансовые потоки от прокачки нефти или услуг информационных технологий и даже не навар от торговли китайским ширпотребом. Тут каждая копейка зарабатывается точным ударом молотка и аккуратным уколом шила – ни больше ни меньше.
Как сам Ибрагим говорит: «Сапожник всегда на хлеб с маслом себе и семье заработает. Бедным никогда не бывает, но и богатым ему не стать». Какие у него сверхдоходы?
А что же тогда имеется? Почему проходишь мимо его киоска с любопытством, а то и с завистью? Может, потому, что видишь свободного человека, чья работа соответствует его потребностям? Или потому, что его материальное благополучие и бодрое, без депрессий, отношение к жизни, миру, самому себе зависит только от него? Вот так он взял и построил свою жизнь. И уважать себя заставил не только тех, кто на подметках экономит.
Когда зимой недели две стояла мастерская Ибрагима закрытой, аж не по себе стало: как будто нарушился облик Самарской площади, ей не стало хватать завершающего штриха. «Ты куда подевался? Не заболел ли?» – первый вопрос, когда поднялись оконные жалюзи, и за стеклом нарисовалась почти неподвижная фигура. – «Зачем болел?! Домой ездил: туда-сюда скатался, пока в мороз никто башмак в ремонт не несет».
Слава богу, значит, не рвется связь времен, и мир не потерял гармонии, в которую вписывается лысая голова Ибрагима, когда он, чуть высунувшись из окошка, кричит мне вслед: «Вот еще что напиши: лакцы – космонавты!» – «Какие космонавты?» – втыкаюсь взглядом непонимания в круглое лицо с прищуренными глазами. – «А ты не знаешь, да? Муса Манаров – космонавт! Он – земляк мой». – «Напишу, Ибрагим: лакцы – лудильщики, канатоходцы, сапожники и космонавты. Правильно?»
Бизнесмен из будки с достоинством лорда кивает и приземляется в свое меховое кресло. Барчала, Ибрагим! Спасибо!

Нина АЛПАТОВА.

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 05 августа 2018 16:06

 

 

Что такое профессиональное выгорание и как с ним бороться

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР
Я не люблю ходить в поликлинику. Собственно, бывать там вообще мало кто любит, но как-то очень трудно заставить себя посетить это заведение без крайней нужды. И даже придя с явными признаками ОРВИ, чувствуешь себя то ли симулянткой, то ли патологическим ипохондриком, когда натыкаешься на смотрящий, как сквозь пустое место, взгляд врача, в котором читается лишь бесконечная скука и раздражение…Что уж говорить о профилактических визитах с целью проверить состояние тех систем организма, которые еще не «посыпались», но уже подают тревожные звоночки…
Человеческий фактор – вещь в медицине чрезвычайно важная. И, работая с письмами читателей газеты, выслушивая душераздирающие истории по телефону, бывая на мероприятиях, связанных с проблемами здравоохранения, трудно отделаться от мысли, что львиная доля этих проблем упирается именно в него. И что далеко не все из них можно решить обличительными статьями и административными репрессиями против нерадивых и равнодушных врачей.
Потому что помощь порой требуется и самому врачу. И она не исчерпывается повышением зарплаты и снижением нагрузки. Ведь связана она с тем, чему у нас пока еще не принято придавать должного значения, – а именно с профессиональным, или эмоциональным, выгоранием специалистов.

ВЫГОРАНИЕ И ЧЕРСТВОСТЬ – НЕ СИНОНИМЫ
Синдром эмоционального выгорания – его еще называют психологическим или профессиональным выгоранием – это состояние физического, эмоционального и умственного истощения, которое характеризуется пониженной стрессоустойчивостью, усталостью, потерей интереса к работе и к людям, развитием черствости, безразличия и цинизма.
«Выгореть» рискуют практически все, кто работает с людьми, и особенно те, кто по роду деятельности постоянно сталкивается с людским горем, с сильными проявлениями человеческих эмоций.
Это медики, педагоги, спасатели, социальные работники, психологи, сотрудники колл-центров и телефонов доверия. Да и нам, журналистам «Социальной газеты», это знакомо, увы, не понаслышке. Просто психика, не выдерживающая нагрузки, начинает защищаться и перестаёт воспринимать чужие эмоции или реагирует на них отчужденностью и агрессией.
Значит ли это, что «выгорают» люди, плохие сами по себе, – равнодушные, эгоистичные и недобрые? Или же непрофессионалы, которые просто занимают чужое место? По мнению психологов, это вовсе не факт.
«Парадокс в том, что с теми, кто эмоционально не вовлечен в проблемы других людей, это происходит реже», – говорит самарский врач-психотерапевт Алексей Михайлович Зотов, долгое время занимающийся проблемой профессионального выгорания. Напротив, большому риску подвергаются люди, которые воспринимают свою работу как некую «апостольскую миссию».
Для врача это звучит как «я должен всех вылечить». Такой человек не может себе позволить работать спустя рукава, но не всегда видит границы своих возможностей. Ведь врач – не Бог, он не всесилен в борьбе с болезнью. В итоге он винит себя за любую неудачу, пытается держать все под контролем, работает на пределе сил, забывая порой про собственные жизненные потребности. И это приводит к плачевному результату для самого доктора.

МЫ И ДРУГИЕ
Стрессовыми факторами, приводящими к выгоранию, могут быть разные вещи. У многих врачей есть иллюзия, что если бы им платили больше, а нагружали меньше, то не было бы никакого выгорания. С одной стороны, и безденежье, и необходимость работать на полторы-две ставки сами по себе становятся факторами стресса. Но мировой опыт показывает, что от выгорания не застрахованы и врачи, работающие в очень хороших условиях.
Как поясняет Алексей Зотов, выгорание чаще всего связано с эмоциями и переживаниями, которые возникают в ответ на действия других людей – пациентов, клиентов, учеников, посетителей, начальников или подчиненных.
«Человек приходит, что-то говорит, делает, и мне в связи с этим становится как-то не очень хорошо или не очень уютно, – говорит психотерапевт. – Но, по большому счету, мне трудно выносить не самого человека, а те чувства, которые возникают у меня в его присутствии. Например, пациент ведет себя агрессивно, и я чувствую злость, обиду, раздражение. Но куда мне эту злость девать, я не знаю, потому что нормативно мне ее проявлять нельзя. Я не могу сказать: «Ты мне не нравишься, я не буду с тобой общаться». Потому что как врач я должен оказать помощь. Или же я чувствую жалость, и мне очень трудно с этой жалостью, я не сплю, думаю об этом человеке, словно бы идентифицируюсь с ним.
А для кого-то стрессором может быть однообразная работа, малое количество времени, выделенное на выслушивание одного пациента, большое число бумаг, которые нужно заполнять. И поделиться чувствами, которые возникают в ответ на стресс, специалисту не с кем – коллеги в лучшем случае похлопают по плечу и скажут: терпи, мы все в такой ситуации.
Человек на рабочем месте зачастую оказывается в профессиональной эмоциональной изоляции. У нас в психоневрологическом диспансере бывают клинические разборы сложных случаев. Например, такая ситуация: пациент покончил жизнь самоубийством. Всё вроде бы обсудили, разобрали – и тактику лечения, и медикаменты.
Не поговорили лишь об одном: а как себя чувствует его лечащий врач? Куда он с этим пойдет? Он сам начнет пить антидепрессанты? Ведь каким бы сложным ни был пациент, доктор тоже живой человек, он не может не чувствовать».

КОГДА ПЕРЕКРЫТ КИСЛОРОД
Специалисты, изучающие стресс, выделяют три стадии его развития: напряжение, сопротивление и истощение. Первые две даже полезны, потому что позволяют человеку мобилизовать свои силы и действовать продуктивно.
Выгорание можно сравнить с третьей стадией, когда специалист, пытаясь сохраниться, переходит в режим «экономии чувств», эмоционально отстраняется от того, что вызывает боль, чрезмерные, труднопереносимые переживания. Внешне это может выражаться в холодности, циничности, окаменелости, в безразличии врача к пациентам, хотя у себя в семье или с коллегами он может быть очень теплым и душевным.
Своеобразный вид защиты – так называемый медицинский черный юмор. Это еще не признак выгорания, но, как заметил Алексей Зотов, если эту форму защиты стали использовать слишком часто, то это говорит о том, что человек, скорее всего, держит броню изо всех сил.
Говоря об эмоциональном выгорании, Алексей часто использует образ комнаты, которую необходимо периодически проветривать, чтобы восполнить недостаток кислорода, который расходуется при дыхании.
«Некоторые люди в силу своих конструктивных особенностей почувствуют недостаток кислорода в комнате через тридцать секунд и скажут: давайте окна откроем, совсем дышать нечем, – поясняет он. – А другие почувствуют это через две минуты. Либо бывает так: работал, был эффективен, а потом – бах! – инфаркт в сорок лет или онкология. Хотя откуда, казалось бы, взялось?
Поэтому профилактикой профессионального выгорания необходимо заниматься постоянно. Эту проблему нельзя решить раз и навсегда, как невозможно раз и навсегда проветрить комнату, в которой сидят и работают люди».

ЧЕРПАТЬ СИЛЫ ТАМ, ГДЕ ТРАТИШЬ
Более полувека назад британский психоаналитик венгерского происхождения Микаэл Балинт начал проводить групповые семинары с врачами на тему психологических проблем, возникающих в отношениях между врачом и больными.
Сегодня так называемые балинтовские группы считаются технологией номер один в мире по борьбе с профессиональным выгоранием не только для врачей, но и для других специалистов помогающих профессий. Собираясь примерно раз в месяц, участники этих групп могут обсудить с коллегами возникающие в работе ситуации, проговорить свои эмоции и научиться с ними справляться.
Главный принцип этих занятий – «учиться черпать силы там, где тратишь». То есть во взаимодействии с людьми, позволяющем преодолеть эту эмоциональную изоляцию специалиста, открыть ту самую «форточку» для души, через которую поступает живительный кислород.
Больше года назад Алексей и его коллеги выиграли президентский грант по проекту «Профилактика синдрома профессионального выгорания у специалистов помогающих профессий». В течение девяти месяцев проводили занятия в Самаре, Чапаевске, Новокуйбышевске, Кинеле и в Волжском районе губернии.
Среди участников групп были медики, педагоги, социальные работники, психологи, воспитатели и руководители детских садов, а также работники администрации, в том числе заместители глав муниципальных образований.
Поначалу энтузиазм проявили немногие: неужели этому непонятному делу придется уделить столько личного времени? Но потом оказалось, что для большинства эти занятия стали важными и полезными – помогли справиться с проблемами в работе.
Конечно, есть и другие способы профилактики выгорания, сбережения себя на рабочем месте, как говорят специалисты. Однако очень часто и врачи, и представители других помогающих профессий сами не видят необходимости искать помощь.
Одна из причин – бытующее в обществе отношение к психологии и психотерапии: мол, психотерапевт – это тот, кто лечит психов, ну а я-то не псих. А еще ошибочная уверенность в том, что умный, образованный человек благодаря своему уму способен справиться с любыми своими переживаниями. Но ведь зачастую это совсем не так.
Из всего вышесказанного напрашивается вывод: а может, назрела необходимость сделать подобную профилактику обязательной для врачей, педагогов и других специалистов, чья работа напрямую связана с людьми? Так же, как хороший практикующий психолог должен пройти личную терапию – чтобы не «вешать» на клиентов свои проблемы.
Пока, конечно, никто никого обязать не вправе, но можно сказать, что это вопрос техники безопасности. Ведь врач «выгоревший», отстраненный, готовый взорваться, зачастую не только неэффективный специалист, но и просто опасен для пациента, которому тоже плохо и который ищет у врача поддержку. Не говоря уже о душевном состоянии самого врача. Ведь нельзя же, чтобы прежде любимая, замечательная, благородная работа превращалась в каторгу, становилась временем, вычеркнутым из жизни…

Надежда ЛОКТЕВА.

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 05 августа 2018 16:04

«Надо в заглавии написать: «Я из Улучаров», – бормочет он, не выпуская из рук женскую туфлю. – Так надо писать. Что, снимать будешь? Я же небритый! Надо было вчера сказать – я бы как огурчик был. Главное, чтобы фотка получилась. Вот так стучу, а ты снимай. Чтоб как в Санкт-Петербурге вышло! Нет, все же надо бритым снимать. Можно, правда, и с бородой, если хорошая фотка выйдет… Не-е, в шапке не пойдет, совсем как бабай буду!»

Опубликовано в Социальный аспект
Суббота, 04 августа 2018 15:54

Визит главы региона в Ставропольский район подтолкнул к переменам к лучшему

Ставропольский район – один из самых значимых сельских муниципалитетов области. Здесь немало промышленных предприятий, крупный агрокомплекс, населения – 80 тысяч человек. Многие годы район входил в пятерку лидеров по бюджетной обеспеченности – проще говоря, самодостаточности. Уникальный потенциал развития территории налицо: близость к Тольятти, развитая транспортная инфраструктура, плодородная земля, никакого дефицита в инженерных и рабочих кадрах. Список конкурентных преимуществ района можно продолжать и продолжать, но…

Опубликовано в Мы и власть
Суббота, 04 августа 2018 15:50

Собственность – это, прежде всего, ответственность

Больше десяти лет назад взамен комитетов по ЖКХ при районных администрациях появились управляющие компании. Народ тогда ликовал: наконец-то его проблемами станут заниматься не равнодушные чиновники, не умеющие отличить вентиль от крана, а частные операторы – настоящие мастера своего дела, профессионалы, дорожащие своей репутацией.

Опубликовано в ЖКХ
Суббота, 04 августа 2018 15:46

Во время футбольного чемпионата многие гости Самары зачарованно останавливались возле нашего действительно уникального памятника архитектуры, занесенного аж в федеральный реестр, – особняка Клодта. Восхищенно цокали языками, фотографировали и его, и себя на фоне усадьбы.

Опубликовано в Круг интересов
Суббота, 04 августа 2018 15:44

Наверное, у многих есть любимые места в окрестностях, куда можно съездить на один день, чтобы отдохнуть душой и телом, полюбоваться красотой родной земли. Не обязательно они связаны с какими-то достопримечательностями – историческими, культурными или природными, – но всегда несут открытия для человека пытливого, умеющего видеть вокруг себя прекрасное.

Суббота, 04 августа 2018 15:40

Что такое профессиональное выгорание и как с ним бороться

Я не люблю ходить в поликлинику. Собственно, бывать там вообще мало кто любит, но как-то очень трудно заставить себя посетить это заведение без крайней нужды. И даже придя с явными признаками ОРВИ, чувствуешь себя то ли симулянткой, то ли патологическим ипохондриком, когда натыкаешься на смотрящий, как сквозь пустое место, взгляд врача, в котором читается лишь бесконечная скука и раздражение…Что уж говорить о профилактических визитах с целью проверить состояние тех систем организма, которые еще не «посыпались», но уже подают тревожные звоночки…

Опубликовано в Будьте здоровы
Суббота, 04 августа 2018 15:37


В целом зерна и зернобобовых в 2017 году «Агро-Альянс» собрал более 11 тысяч тонн. Средняя урожайность на зерновом клине в две с лишком тысячи гектаров превысила 52 центнера. А на некоторых полях пшенички собирали и за 80 (!) центнеров.
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

Агрономические принципы современного сельского хозяйства никем не оспариваются. И они, опять же говоря языком классиков, – не догма, а руководство к действию. Возьмем производство подсолнечника. Уже многократно доказано, что после этой культуры лет пять – семь земле требуется на восстановление плодородия.
В ООО «Агро-Альянс» Сергиевского района подсолнечник повторно заводят на поля через четыре года. Получается неплохо – ежегодно в хозяйстве собирают в среднем по 14–15 центнеров семян с гектара. И везти сырье недалеко – у предприятия собственный завод по производству масла.
Но вернемся к севообороту. По словам главного агронома Алексея Коренного (он выступил в качестве гида вместо вынужденного уехать по делам руководителя предприятия Алексея Рузанова), в «Агро-Альянсе» помимо подсолнечника выращивают озимую пшеницу и чечевицу.
Получил автор ответ и на «подсолнечный вопрос». Насчет обеднения пашни данной технической культурой – все верно. А если полноценно земле помочь восстановиться? Вот справка: в 2017 и 2018 годах в данном хозяйстве внесли более ста килограммов минеральных удобрений на гектар. Впятеро больше, чем в среднем по области.
На средства защиты растений здесь тоже не скупятся. К примеру, только в текущем году пестицидов и гербицидов уже закуплено на 17 миллионов рублей, еще как минимум на четыре миллиона приобретут для осенних полевых работ.
Выгода очевидна. При всех минусах подсолнечник стабильно высоко ценится на рынке. В «Агро-Альянсе» чаще снимают урожай, больше получают масла. Доходы растут. Так, в прошлом году валовой сбор маслосемян составил свыше двух тысяч тонн при средней урожайности в 15 центнеров с гектара. Растут они, впрочем, и от реализации чечевицы с пшеницей. Проходя интенсивный период реабилитации, пашня щедро одаривает местных растениеводов.
«Агро-Альянс» существует с 2007 года. Тогда его организаторы взяли в аренду у госпредприятия «Сергиевское» 400 гектаров пашни. Управлялись с ними несколько человек, имея комбайн «Енисей» да два видавших виды трактора. Со временем площадь обрабатываемой пашни дошла до 5 тысяч гектаров. Она по-прежнему арендуется, но на длительный срок – 49 лет.
Добавим, что на содержание и обработку каждого гектара хозяйство в 2017 году получило от государства 850 рублей. В том же размере бюджетная помощь будет оказана и в текущем году. Так что планы по развитию строить можно.
И предприятие развивается. Было два трактора, стало одиннадцать. В том числе пять – современные John Deere. Комбайнов уже семь: шесть белорусских машин «Полесье» и ростовский «Акрос».
На машдворе четыре теплых бокса, в каждом из которых можно одновременно ремонтировать по два трактора, а один из них вместит и комбайн. Тут же небольшая мехмастерская с токарным и сверлильным станками, слесарным оснащением.
Трудятся на предприятии 52 человека. Костяк коллектива неизменен. Средняя зарплата у механизатора – около 27 тысяч рублей. Понятно, что в уборочную страду люди зарабатывают в разы больше.
Средний возраст работников – солидно за сорок. Поэтому здесь заключили договор с Сергиевским губернским техникумом на подготовку трех специалистов сельскохозяйственного профиля. Принцип такого обучения – сочетание теоретической подготовки с постоянной практикой на производстве.
Студент в период учебы помимо обычной стипендии может получать и дополнительную – от предприятия, в котором практикуется. Ее размер – до четырех тысяч руб­лей. А на практике учащегося проводят по рабочей сетке, и молодой человек получает уже зарплату.
По договору молодой специалист после окончания учебного заведения должен отработать на предприятии три года. И в наших реалиях это не нагрузка, а перспектива.

Евгений ЕСИН.

* * *

Структура посевных площадей в «Агро-Альянсе»:
— 777 гектаров под озимой пшеницей;
— 540 гектаров занято посевами чечевицы;
— 2 тысячи гектаров под подсолнечником;
— остальная пашня – пары.
Всего же в обработке 5 тысяч гектаров.

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 29 июля 2018 17:42


Накануне начала нового учебного года родителям первоклашек с инвалидностью стоит серьезно подумать, взвесив все «за» и «против»: а сможет ли их ребенок учиться со сверстниками в обычной школе или лучше определить его в коррекционную?
Фото Романа ГРАМОТЕНКО

 

Плюсы и минусы инклюзивного образования – совместного обучения детей
с инвалидностью и без

В обществе развернулась бурная дискуссия – стоит или не стоит обучать вместе, в одних классах, детей с инвалидностью и без. Да и вообще, место ли «особенным» детям рядом со здоровыми, будь то на игровой площадке, в детсаду, школе или кружке.

ОБ «УРОДСТВЕ» И «НОРМАЛЬНОСТИ»
Очередная волна поднялась после того, как приемная мама ребенка, после врожденной травмы перенесшего несколько пластических операций и пользующегося протезом ноги, столкнулась с издевательствами со стороны его сверстников. Тогда она начала акцию «Я учусь видеть душу», выкладывая в Интернете фотографии своего ребенка и призывая других родителей, которые воспитывают детей с инвалидностью, к ней присоединиться.
Этот призыв вызвал бурю эмоций среди родителей. Причем наряду с поддержкой позиции приемной мамы сына-инвалида было немало и негативных откликов.
Инклюзию называли «олигофренией» образования, писали, что «уродство нормальному человеку нельзя принять». Утверждали, что детям с инвалидностью место только в спецшколах, рядом с такими же, как они, а никак не со здоровыми детьми. Что обучать обычных детей вместе с больными и призывать их любить и уважать – все равно что «ломать через колено». Мол, если «полюбим ущербных», то и до оправдания любых пороков, вплоть до убийства, дойдем.
На мой скромный взгляд, сторонники данных мнений мешают кислое с пресным, уподобляя людей, страдающих болезнями (от которых, кстати, никто не застрахован), каким-то инфернальным злодеям и выдавая собственную душевную черствость за радение о «нормальности» общества.
Но с другой стороны, у вопроса интеграции детей с инвалидностью в общество, несомненно, есть свои подводные камни. Поговорив со специалистами и родителями, которых тема инклюзии коснулась лично, мы попробовали выяснить, в чем они заключаются и когда инклюзивное образование – замечательный вариант, а когда от него лучше воздержаться.

ИНКЛЮЗИЯ НЕ СРАБОТАЛА
Дима был спокойным здоровым младенцем, этаким маленьким философом. Рано научился ходить. В полтора года его отдали в ясли. Довольно быстро малыш приучился к личной гигиене и стал самостоятельно есть. Единственное, что огорчало родителей, – мальчик не говорил. Но так бывает: дети до трех лет молчат, а потом начинают сыпать целыми фразами.
На первые тревожные «звоночки» обратили внимание воспитатели: Дима отказывался играть с другими детьми. В одиночестве возился с игрушками, строил пирамиды из кубиков. Родителям предложили пройти медико-педагогическую комиссию, чтобы определить проблемы в развитии мальчика. На комиссии ему поставили ЗПР (задержку психического развития).
Маме предложили перевести Диму в коррекционную группу детского сада. Она же поступила по-другому, устроив его в частный садик, где к каждому ребенку педагоги подходили индивидуально, а с Димой занимались логопед и дефектолог. Там мальчик влился в коллектив, начал контактировать с детьми и пусть плохо, но разговаривать. Поэтому диагноз
«аутизм», поставленный Диме в семь лет, его мама восприняла в штыки.
Какой аутизм, ее ребенок не инвалид, быть этого не может! Это просто особенности развития, он обязательно выровняется и будет не хуже других, а педагоги и врачи ошибаются. Отдав Диму в школу для детей с проблемами речи, она настояла на том, чтобы мальчик учился в классе на общих основаниях – с детьми с инвалидностью и без. Так он скорее вольется в коллектив, считала она, и постепенно станет таким же, как все.
Но таким, как все, Дима не стал. Мальчик замкнулся и не хотел идти в школу, тогда как в садик когда-то бежал со всех ног. Школьная программа давалась с трудом. Пацана обижали одноклассники, то и дело передразнивая его плохую речь. В итоге Дима почти совсем перестал говорить, общался жестами.
А мама, закрывая на это глаза, по-прежнему была уверена, что сын должен учиться в обычном классе, нанимала репетиторов, обращалась к психологам.
Лишь спустя несколько лет, после тщетных консультаций с разными специалистами и обращений ко всевозможным «бабушкам-целительницам» молодая женщина смирилась с диагнозом и приняла решение перевести Диму на индивидуальное обучение. К счастью, в это время ей предложили надомную работу, и она смогла больше времени уделять ребенку.

КАК ЛУЧШЕ ДЛЯ РЕБЁНКА
– Я сильно ошибалась, настаивая на инклюзивном обучении, – признается она. – Для Димы это было настоящим стрессом. Мне понадобилось время, чтобы понять: аутизм так просто не проходит. И принять тот факт, что мой сын не такой, как все, и надо учиться с этим жить.
Сейчас мальчик ходит в школу три раза в неделю, занимается один на один со школьными педагогами и показывает успехи в обучении. Он стал увереннее в себе, не боится отвечать, так как знает, что одноклассники не будут высмеивать его плохую речь. С классом пересекается только на физкультуре и рисовании. Этих редких моментов общения ему вполне хватает.
Зато мальчик стал заниматься спортом, посещает бассейн, зимой бегает на лыжах. А как здорово он разбирается в компьютерных программах! «Будущий программист», – полушутя-полусерьезно говорит мама.
Впрочем, она не строит далекоидущих планов, радуясь тому, что и сама стала спокойнее и счастливее.
– Надо наблюдать за своим ребенком, воспринимая его таким, какой он есть, и помогать ему, лишь корректируя поведение и обучение, а не стараться выдрессировать, ломая психику, с тем чтобы он соответствовал родительским честолюбивым планам, – говорит женщина. – И к совместному обучению детей здоровых и с инвалидностью я теперь отношусь с осторожностью. В каких-то случаях это хорошо, в каких-то – не работает. Тут многое зависит от специфики заболевания ребенка и его особенностей, от педагогов, от одноклассников, от школьной программы. Если что-то не получается, нужно поступать так, как будет лучше для ребенка.

ШКОЛА НЕ «ЗАТОЧЕНА» ПОД ИНВАЛИДОВ
– Думаю, что проблема «невхождения» Димы в коллектив заключалась еще и в том, что школьные учителя недостаточно над этим работали, – прокомментировала данный случай детский психолог Лариса Каменева. – Обратите внимание: в частном детском саду, где к каждому ребенку подходили индивидуально, мальчик хорошо поладил с детьми.
Там над ним не смеялись, он играл и занимался наравне с другими. Значит, воспитатели смогли объяснить детям, что Дима ничем не хуже их, просто у него есть проблемы с речью, но это его особенность, а особенности могут быть у каждого человека.
В большинстве же образовательных учреждений, где главной задачей педагогов остается учебный процесс, а не воспитание в детях моральных качеств, увы, до этого просто «руки не доходят». Вот мы и получаем что получается: детей «сортируют» на среднестатистических, более-менее успевающих по общей школьной программе, и неуспевающих, которых «выдавливают» в коррекционные классы и школы.
То есть государственная система образования не «заточена» под нестандартных детей – независимо от того, с инвалидностью они или нет. Оттого инклюзия и продвигается в обществе со скрипом, а многие родители продолжают считать, что рядом с их здоровыми детьми инвалидам не место.

РАЗВИВАТЬ НЕ РОБОТОВ, А ЛИЧНОСТИ
К счастью, все больше общеобразовательных учреждений меняют подход к инклюзивному образованию. Про самарскую среднюю школу №139, в которой наряду с обычными детьми обу-чаются ребятишки с ограниченными возможностями здоровья, «Социальная газета» уже писала.
А год назад в микрорайоне Южный Город Волжского района открылась прекрасная средняя школа, построенная по последнему слову техники и изначально позиционирующая себя как учебное заведение с инклюзивным образованием.
– К каждому «особенному» ребенку, который обучается по специальной программе, скорректированной под него лично, прикреплен помощник-тьютор, – рассказывает заместитель директора Татьяна Буренова. – С теми, кому требуется, занимаются дефектологи и логопеды, детские психологи. В этом году у нас было два выпускника с инвалидностью, и оба показали хорошие результаты.
В общеобразовательные школы в последнее время стало приходить все больше таких детей. И это связано не с тем, что стало рождаться больше больных детей, а с тем, что к ним перестают относиться как к чему-то постыдному, к чему-то, что нужно скрывать за стенами квартир и коррекционных школ. С тем, что наше общество становится более открытым и, хотелось бы надеяться,
мудрым…
– Для педагога важно преподнести классу каждого ребенка как самого замечательного и интересного человечка, – рассуждает школьный специалист по социальной работе Наталья Родина (к слову сказать, сама инвалид-колясочник). – Именно в этом ключе у нас проходил урок «Мой первоклассный друг». На нем преподаватель рассказывала классу о каждом из детей, независимо от того, есть у него инвалидность или нет.
Например: «Это – Маша. Она замечательно читает вслух. А это – Миша. Он прекрасно собирает здания из конструктора. А вот Денис любит рисовать, особенно военную технику», – и так далее. В каждом ребенке учитель старалась найти какую-то изюминку, что-то интересное и удивительное. И показать другим детям их таланты.
Совместное обучение – это ведь не только для инвалидов. Инклюзия очень важна и для физически здорового ребенка. Очень трудно научить детей доброте. А инклюзия этому учит! Обывательское же неприятие инвалидности кроется в обычном страхе перед неизвестным. Но стоит понять, почему этот человек передвигается не так, как другие, почему другой плохо разговаривает, третий – объясняется жестами, а четвертый – читает на ощупь, как страх и неприятие проходят.
А просвещение как раз и является одной из главных функций школы. Надо найти подход к каждому ребенку, и они перестанут быть «особенными». Истинная проблема заключается не в инвалидности, а в том, что в детях нужно развивать не роботов, а личности.

Марина ГОНЧАРЕНКО.

* * *

ОТ РЕДАКЦИИ 
Вот такие разные, зачастую полярные мнения по поводу инвалидности и совместного обучения детей здоровых и с особенностями здоровья мы услышали. Наверное, каждое из них имеет право на существование. Не имеют этого права только жестокость и бездушие, в какие бы «правильные» и «разумные» одежки они ни рядились.
А что по этому поводу думаете вы, уважаемые читатели?

Опубликовано в slaid
Воскресенье, 29 июля 2018 17:41
Страница 1 из 376

Полезные ссылки

"Испытано на себе"

Фоторепортажи

 

Видео материалы

Архив материалов

« Август 2018 »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31    

Наши партнеры

 

Please publish modules in offcanvas position.