И сами будучи немощными и изношенными телом являлись, да и являются сейчас – ведь не иссякла же наша земля до сих пор такими людьми! – для более молодых и крепких неисчерпаемым источником жизнелюбия, оптимизма, веры, надежды, любви… Хотелось бы заявить, что свое посвящение пишу я вполне бескорыстно, ан нет, совесть меня укоряет: корысть есть, есть так называемый личный интерес. Подвигнула меня память о моей незабвенной бабушке Ире, Ирине Никифоровне Чумаковой, в девичестве – Мариничевой. Царствие ей небесное! На этом человеке держалась вся ее большая семья, это она могла в трудный момент укрепить близких, умной шуткой, бодрым словом и своим примером не дать пасть духом и отчаяться, это она стала для меня, ее старшей внучки, стала второй матерью.
Всего сразу и не перескажешь, бабушка Ира в детстве казалась нам центром вселенной. Да и не только нам, детям, ее внукам. Вокруг деревенского бабушкиного дома отстраивались и селились ее взрослые сыновья, бросая городские квартиры в Самаре (тогда Куйбышеве), Москве… А для меня одно из самых ярких воспоминаний, - это когда бабушка заступилась за меня и «разобралась» с Карповной. Была в те далекие времена такая полоумная бабенка, первая на деревне сплетница. Доставалось от ее язычка всем деревенским девчонкам. Та, якобы, с парнями путается: «Лопни мои глаза! Сама видела – туточки, под моим забором сидела». Эта – курит тайком: «Дымит как паровоз». Никто мимо нее не мог пройти, чтобы она всласть его не «пополоскала». А вот на мне она как-то запнулась: упрекнуть меня было не в чем, но этот факт скандальную бабу как раз и не устраивал. Душа поэта просила выхода, и выход был найден:
- А эта, городская, бабоньки, - ведьма! – с убеждением заявила она, тыча в меня пальцем, когда шла я себе по деревне мимо Карповны и соседских старух, сидящих на лавочке. Я остановилась, не веря своим ушам, а та продолжала:
- Да, ведьма. Я к мужу на могилку часто бегаю. Раз, поздно вечером, смотрю – а она-то с девками по дорожке идет. Очками так и сверкает! А на другой день – венок с мужниной могилы пропал, - проговорила она плаксиво. – Я знаю, это она перевесила!
От такой нелепости и клеветы, а главное, от одобрительного интереса, с которым остальные бабы, знавшие меня с младенчества, слушали сплетницу, у меня потемнело в глазах. Объяснять очевидное: дорога в соседнее село, куда мы, девчонки, вечером ходили в кино, лежала как раз мимо кладбища, - было глупо, это и так все знали. В общем, я заревела и кинулась домой. Бабушка, увидев меня в таком состоянии, схватила за плечи и начала трясти:
- А ну, прекрати реветь! Объясни, что случилось!
Я, глотая слезы, рассказала. Бабушка, моя добрая смешливая бабушка, стала мрачнее тучи. Ухватила меня за руку: идем! В другую взяла палку поувесистее, с которой обычно коров гоняла, и потащила за собой. Ах, как не хотелось мне, малодушной пятнадцатилетней девчонки снова идти туда, где меня только что так обидели! Но она была неумолима и перла как танк. По дороге к нам присоединились мои подружки, которым тоже досталось от злого языка, но у них не было такой бабушки.
- Сейчас я покажу этой стерве, как девчонку оговаривать! – гремела моя помолодевшая бабуля, таща меня на буксире. И, завидев нас издалека, с той скамейки все бабы моментально испарились, а сама клеветница спряталась в своем доме. Бабушка толкнула дверь, но Карповна заперлась изнутри.
- А ну, выходи, поговорим! – рявкнула бабушка, - пытаясь выломать дверь. Струсившая баба не подавала признаков жизни.
- Не выйдешь – я тебе окно разобью! – пригрозила бабушка. Она была великолепна в своем гневе! Кажется, она даже запустила камнем в окно Карповне, стекла не разбила, но эффект произвела.
- Ах ты, подлая, старая ты дура! – с презрением бросила онемевшему дому Карповны бабушка Ира. – Что же ты все языком мелешь, добрых людей оговариваешь, а как отвечать за свои слова – так струсила! Если я хоть раз услышу, что ты про мою внучку глупости болтаешь, вот этой самой палкой, – и бабушка потрясла в воздухе палкой, - по башке получишь, так и знай!
И, с достоинством развернувшись, бабушка в сопровождении свиты удалилась от стен врага. Могу поклясться, что за этой сценой следили все соседушки, прильнув к щелям своих заборов!
Все. С тех пор как отрезало – никаких сплетен о себе в деревне я больше не слышала. Бабушку Иру – «Никифиревну» – в деревне уважали и побаивались. А она сама, уже подшучивая надо мной, говорила: «Так что, Мурлеша, не робей! Ну-у, разревелась из-за глупой бабы и слов ее глупых. Она же чокнутая, все это знают. Да и зачем это она сама на кладбище по ночам бегает? Дня, что ли, ей мало? Вот тут и решай, кто ведьма».
… Неправда, что обычай «тусоваться» свойственен только разболтанной молодежи. Своя «тусовка», как раньше бы сказали – свой «клуб» есть и у пожилых людей. А как же? Им что, разве не хочется общаться? А места сборов у них всем известны – скамеечки во дворах, почтовые отделения и, конечно, поликлиника. Когда туда ни сунься работающий, спешащий по своим делам молодой человек – ну что будешь делать? Сидят! Одна, другая, третья, четвертая, - вон и дедок притулился, шестая, седьмая… Не проскользнешь! Изволь занимать очередь. Вот и займешь, вздохнув и ругнув себя за свою глупую хитрость – пришла же за час до начала приема врача, думала, что в первых рядах пройду. Кого обмануть хотела? Битых в жизненных битвах людей? Не выйдет! Они, суровые, мрачные, смотрят строго, ждут своей очереди и только временами отвлекаются от ожидания, перелистывая медицинскую карточку на коленях. Вот у этого старика, видно, болит или кружится голова: он каждые пять минут делает ею круговые движения вправо – влево. Вот у этой немолодой полной гражданки, наверное, больное сердце, - она дышит тяжело, хрипло. Всем невесело как-то, да и известно – нет ничего хуже, чем ждать да догонять.
И вот в конце коридора показалась новая старушка. Вот бедняжка-то! Эта – сразу видно! – и вовсе чуть живая. Идет буквально по стеночке. Вздыхает, покашливает, постанывает, поскрипывает как расстроенная фисгармония. Подходит к очереди и интересуется:
- К невропатологу кто последний?
Узнав, что все – к терапевту, удовлетворенно отмечает:
- Значит, буду первой пташкой!
Между прочим, ее терапевт начинает принимать тоже только часа через полтора. А «пташка» тем временем уселась, оправила перышки и громко пожаловалась:
- Вот так… Все люди как люди, нормальные, к терапевту сидят, одна я, нервная да психованная, к невропатологу.
Очередь проглотила реплику молча. Лишь одна женщина осторожно поинтересовалась, больше из вежливости:
- А что у вас?
- Ой, доченька! – нараспев заговорила старушка, хотя «доченьке» было лет 50 с гаком, не меньше. - Да чего только у меня нету! Да я с 88 года на инвалидности, весь организьм ломаный - переломанный. И никак меня Бог не приберет. И-и-и, не бойсь, девки! – «девки» пенсионного возраста вяло пошевелились. – Врачи-таки вылечат нас, что не вылечат – вырежут, что не вырежут – само отвалится. Я так гинекологу и сказала, когда он меня на прошлой неделе смотрел.
Единственный старичок в очереди смущенно крякнул.
Собеседница ее замолчала, пожалев, видимо, что так неосмотрительно поддержала разговор.
Очередь молчала. Но старушка, кажется, молча сидеть не умела. Повздыхав и поохав, она не выдержала и пристала к соседке напротив:
- Вроде бы чисто кругом, ни пылинки, ни соринки, где ж это ты вымазаться успела?
Та испуганно завертелась, оглядывая себя:
- Не вижу – где грязь?
- Да вон – белое пятно на коленке.
Соседка ее облегченно улыбнулась и несколько снисходительно объяснила:
- Это не пятно, это – блик. Отблеск!
Болтливая старушка тут же с готовностью заизвинялась:
- Ой, прости меня, милая, не разглядела! Не сердись на меня – я бабка бестолковая.
Очередь приняла более свободные позы, лица людей потеряли напряжение, все с любопытством поглядывали на бабульку: что она выкинет в следующий раз?
Время между тем текло и текло, приближался час приема нашего врача, а самого врача еще не было. Следующие очередные, оглядев с неудовольствием кучу народа у кабинета, нервно спрашивали:
- Да где-же врач? Нету? Еще не подошла?
За всех с готовностью отвечала наша старушка:
- Никого нет, все ушли на фронт! Не переживайте, девоньки, усаживайтесь, отдыхайте. Здесь тихо, прохладно (на улице-то жара!) Дома, небось, и не отдохнешь, особливо у кого – семья…
- Завидую я вам, бабушка, - желчно заметила сухопарая женщина из очереди, все-то шутите. Ни забот у вас, ни хлопот. Да и в больницу, видно, вы так, поболтать пришли.
-Да мне-то завидовать – что? Как говориться – хорошо тому живется, у кого одна нога: и штанина не дерется и не надо сапога! Вот и мне завидовать, как тому одноногому.
Очередь всколыхнулась, люди заулыбались, кто-то хохотал в голос. Полная женщина с одышкой вытирала выступившие от смеха слезы: «Ох, насмешила, бабуля, ну, молодец!»
Старушка немного озадаченно оглядела соседей:
-Это вы что, надо мной, что ли, смеетесь? – И вдруг расцвела улыбкой, обнажив беззубый рот: - Да смейтесь, смейтесь, надо мной смеяться – не грех, я ж бабушка-хулиганка!
- Да, с тобой, бабушка, не соскучишься. Домашним твоим, наверное, весело!
При этих словах веселая старушка вдруг сникла, вся веселость ее вмиг пропала и она как расплачется!
- Доченька, доченька-а моя единственная умерла! Вот уже пятнадцать лет как одна я на этом свете. Это мне, развалине старой, помереть давно надо бы, а я все землю топчу, а она, молодая, красивая, умерла… Видно за язык мой болтливый Бог меня так наказывает.
Женщины, что поближе, принялись успокаивать ее, одна из них задумчиво протянула:
- Понимаю вас, я брата потеряла, тоже молодого совсем… Вашей дочке сколько было? Моему брату и сорока не исполнилось
И очередь зашумела, переговариваясь, с сочувствием поглядывая на старушку.
Автор: Марина Гончаренко.
Фото: из архива "Социальной газеты".
